payment_systems (payment_systems) wrote,
payment_systems
payment_systems

Categories:

Деятельность биржевых спекулянтов и «ценовые пузыри».

Деятельность биржевых спекулянтов и «ценовые пузыри».
Считается, что одной из привлекательных черт биржевой торговли является создаваемая ею для торгуемого товара ликвидность, то есть возможность быстро продать или курить товар. Происходит это с одной сторону просто потому, что биржа способствует концентрации спроса и предложения в одном месте; однако даже этого зачастую оказывается недостаточно для обеспечения достаточного уровня ликвидности. Второй составляющей создания ликвидности является деятельность биржевых спекулянтов – особой категории участников биржевой торговли, потребности которых состоят не в том, чтобы приобрести или продать тот или иной товар, а в том, чтобы заработать деньги на изменении цены товара. Задача спекулянта – предугадать движение цены и успеть купить товар в тот период времени, когда цена минимальна, и, соответственно, продать в момент наибольшего подъёма цены.
Деятельность спекулянтов вносит двоякий вклад в биржевую торговлю. С одной стороны, она способствует росту ликвидности товара, вызывая рост спроса и предложения выше его «естественного» уровня; кроме того, теоретически, деятельность спекулянтов должна способствовать стабилизации цен, препятствуя излишне сильным падениям и подъёмам. Однако на практике эффект зачастую получается противоположным: когда количество спекулянтов начинает существенно превышать количество реальных продавцов и покупателей, их активность может не только не сглаживать колебания цен, но, напротив, дестабилизировать их, вызывая эффекты, которые часто именуют «биржевыми пузырями».
Первым и, возможно, самым известным из подобных «ценовых пузырей» стала «тюльпаномания» в Голландии в начале XVII века.

Исторический экскурс: «Тюльпаномания»

Тюльпаномания – кратковременный всплеск ажиотажного спроса на луковицы тюльпанов в Нидерландах в 1636-1637 годах. Событие это оказалось настолько ярким и оставило настолько глубокий след, что уже в 1650-е годы предание о разгуле тюльпановых спекуляций превратилось в легенду, миф.
В традиционной версии событий тюльпаномания рассматривается как первый в истории Нового времени биржевой пузырь. В популярном изложении Чарльза Маккея[1], некритически воспринятом экономистами XX века, тюльпаномания превратилась в полномасштабный экономический кризис, который надолго подорвал экономику Нидерландов. Историки и экономисты начала XXI века опровергли это мнение: крах тюльпаномании не замедлил экономического роста Нидерландов, тюльпановый промысел продолжил развитие и со временем стал важной отраслью национальной экономики. В науке сосуществуют различные объяснения произошедшего; восстановить действительные причины, размах и последствия тюльпаномании непротиворечивым образом представляется невозможным из-за скудности и неполноты подлинных исторических свидетельств. Исследователи согласны лишь в том, что зимой 1636-1637 годов в Голландии произошло нечто чрезвычайное, не имевшее до того аналогов в истории.
Предысторию тюльпаномании надо начинать с середины XVI века, когда тюльпан, культивировавшийся ранее лишь в Иране и Турции, проник в Западную Европу, где стал любимым цветком французской и германской аристократии. К концу XVI века его выращивали во всей центральной Европе, но особенно хорошо подошли для выращивания тюльпанов почвы Северной Голландии. Тем не менее, голландцы всерьёз заинтересовались тюльпанами лишь в начале XVII века, до этого центр тюльпанового промысла базировался на северо-востоке Франции. Голландия начала XVII века переживала экономический бум, однако в стране, только что пережившей бурные революционные события, действительно богатых людей, способных и готовых оплачивать дорогое увлечение, каковым являлся в те времена тюльпан, было совсем немного.
По мере освоения агротехники выращивания тюльпанов цветочный бизнес в Голландии превращался во всё более масштабный и доходный промысел. В 1610 году голландцы начали экспорт тюльпанов в германские княжества и Францию, где бытовала мода на украшение дамских декольте живыми тюльпанами. Германские аристократы платили щедро, но нестабильно – из-за регулярно вспыхивавших войн и восстаний. По той же причине в северные провинции Нидерландов ежегодно переселялись тысячи беженцев всех классов, и среди них – состоятельные ценители тюльпанов из перешедшей под власть католиков Фландрии. С ними в страну попали луковицы ценных редких сортов тюльпанов фландрской и французской селекции, служившие иммигрантам своеобразными «дорожными чеками». Количество и разнообразие культивируемых растений возросло; в течение 1620-х годов тюльпан превратился из редкости, доступной лишь узкому кругу, в дорогой, но всё же доступный голландцу среднего достатка, ходовой товар. Ранее цветоводы-любители лишь обменивались луковицами между собой, в 1620-е годы они начали их покупать. В стране возник внутренний рынок тюльпанов.
Каждый год из каждой сотни луковиц тюльпанов одна или две «перерождались»: окраска лепестков тюльпанов, выросших из этих луковиц, становилась пёстрой, цвета смешивались в причудливом рисунке. Как было доказано много позже, в ХХ веке, причиной такого «перерождения» была вирусная инфекция. Иногда «пестрые» растения оказывались нежизнеспособными, иногда они принимали уродливые формы, но самые крепкие порождали цветки невиданной по понятиям того времени красоты. При размножении таких тюльпанов семенами потомство вырастало обычным, двуцветным; пестролепестность воспроизводилась только при вегетативном размножении. Луковица здорового садового тюльпана ежегодно закладывает три-четыре дочерние луковицы, и в хороших условиях популяция тюльпанов способна каждый год утраиваться. Ослабленные вирусами пестролепестные тюльпаны размножались намного медленнее, и потому долго оставались желанной и недоступной для большинства редкостью.
Цветоводы XVII века, пытаясь разгадать причины пестролепестности, поставили массу опытов; но все они закончились неудачей. Механизм передачи пестролепестности остался тайной, и главным способом создания новых пестролепестных форм была закладка всё новых и новых полей обычных тюльпанов в расчёте на случайное «перерождение» и немалый доход: по некоторым свидетельствам, в 1620-е годы за одну луковицу пестролепестного тюльпана можно было выручить до 1000 гульденов, что эквивалентно 10,28 кг серебра или 856 г золота. Для сравнения: доход квалифицированного ремесленника тогда не превышал трёхсот гульденов в год; купец средней руки зарабатывал в год от одной до трёх тысяч гульденов, и лишь единицы самых успешных предпринимателей имели доход свыше десяти тысяч гульденов. Цветоводство превратилось в азартную игру, начать которую мог каждый, имевший клочок земли и несколько обычных, недорогих луковиц.
В XXI веке тюльпан – обыденное растение, но голландцы XVI-XVII веков относились к нему иначе. Прихотливый и изменчивый цветок с далёкого Востока был символом новизны, непредсказуемости, он вызывал восхищение и желание обладать им. Подобное отношение зафиксировано и во французских, и в английских источниках, но лишь в Голландии редкие тюльпаны заняли в общественном сознании место высшей ценности, наравне с золотом и драгоценными камнями. При этом тюльпан, в отличие от камня, можно было размножить; он был не только сокровищем, но и доходным вложением капитала. Для просвещённого европейца редкий тюльпан был сродни произведению искусства; он занимал уникальную нишу, будучи одновременно и даром природы, и делом рук человека. Круг ценителей тюльпанов и круг покровителей искусства во многом пересекались; одни и те же заказчики приобретали у одних и тех же посредников картины великих мастеров, античные статуи и редкие луковицы. Из 21 участника первого тюльпанового аукциона, о котором сохранились подробные записи (1625 год), только пятеро занимались тюльпанами профессионально, зато 14 покупателей были известны как собиратели картин.
Первые признаки того явления, которое впоследствии получило наименование «тюльпаномания», проявились летом 1633 года: цены на тюльпаны выросли настолько, что один из жителей города Хорн обменял свой каменный дом на три луковицы; вслед за тем местный фермер обменял на луковицы всё своё хозяйство. При этом стоимость недвижимости в каждой сделке составляла не менее пятисот гульденов. Возможно, рынок был разогрет внешним спросом: в германских землях наступило временное затишье, и германские аристократы начали вновь закупать у голландцев предметы роскоши.
Количество участников торгов быстро росло. Кроме того, в технологии торговли луковицами тюльпанов произошли качественные изменения.
В условиях Нидерландов тюльпаны цветут в апреле-мае; в начале лета отцветшая луковица закладывает луковицы нового поколения и умирает. Молодые луковицы выкапывают в середине лета и сажают на новое место поздней осенью. Покупатель может приобрести молодые луковицы с июля по октябрь; выкапывать и пересаживать уже укоренившиеся луковицы нельзя. Таким образом, рынок «наличных» луковиц мог функционировать лишь 4 месяца в год.
Чтобы обойти наложенные природой ограничения, осенью 1634 года голландские садовники начали торговать луковицами в земле – с обязательством передать выкопанные луковицы покупателю в следующее лето. А ещё через год, осенью 1635 года, голландцы перешли от сделок с луковицами к сделкам с контрактами на луковицы. Спекулянты перепродавали друг другу расписки на поставку одних и тех же луковиц; по выражению современника, «торговцы продавали луковицы, которые им не принадлежали, покупателям, у которых не было ни денег, ни желания выращивать тюльпаны». В условиях постоянного роста цен каждая сделка приносила продавцу расписки немалую бумажную прибыль, реализовать которую, однако, можно было лишь следующим летом при условии, что перепроданная луковица выживет, и что все участники цепи сделок выполнят свои обязательства. Отказ хотя бы одного участника от сделки обрушивал всю цепочку.
Голландцы назвали такие спекуляции морским термином windhandel, «торговлей воздухом». В начале XVII века торговля подобными контрактами на продукты сельского хозяйства и колониальные товары уже прочно вошла в практику Амстердамской биржи, но в рамках биржевой торговли она всегда оставалась уделом немногих крупнейших игроков и не приобретала массового характера, подобно торговле тюльпановыми контрактами.
Летом 1636 года старую систему торговли через цветоводов и респектабельных любителей дополнили «народные» торги, привлёкшие к спекуляциям новых участников. В Харлеме, Лейдене и примерно десятке других городов были устроены «коллегии» – клубы местных тюльпаноманов; их стихийно сложившаяся организация пародировала устройство Амстердамской биржи. Коллегии в основном базировались в трактирах и тавернах; торги требовали места, поэтому коллегии базировались лишь в крупнейших, многолюдных заведениях вроде амстердамской «Меннонитской женитьбы» или харлемской «Золотой виноградины», где и собирались два-три раза в неделю. В начале тюльпаномании каждая «сессия» занимала час-другой, зимой 1636-1637 годов коллегии заседали почти круглосуточно. Богатые любители в коллегиях появлялись редко; основу публики составляла местная беднота, стремившаяся приобщиться к якобы доходной игре в компании опытных спекулянтов. Редкие, дорогие луковицы были им не по карману – в коллегиях торговали в основном заурядными, недорогими сортами. Именно вокруг них зимой 1636-1637 годов развернулся ничем не обоснованный ажиотаж. Торги велись по образцу биржевых аукционов; по итогам каждой сделки покупатели платили продавцу символические «деньги на вино» (не более трёх гульденов), а продавцы, бывало, выплачивали покупателям «премию», сумма которой и была предметом торгов. Все действия в коллегиях сопровождались обильными возлияниями. Никто не интересовался ни платёжеспособностью покупателей, ни способностью продавцов поставить товар: здесь велась открытая, ничем не обеспеченная и никем не регулируемая «торговля воздухом».

Все исследователи тюльпаномании отмечают скудность сохранившихся архивных данных о ценах на луковицы до начала ажиотажа 1636-1637 годов и после краха тюльпаномании. Неполнота данных допускает различные интерпретации событий, непосредственно предшествующих пику тюльпаномании, но сам этот пик документирован весьма подробно и имеет чёткие временные границы. Тюльпаномания в узком смысле началась в первую неделю ноября 1636 года и завершилась крахом в первую неделю февраля 1637 года. В течение двух предшествующих лет, с 1634 года по конец октября 1636 года, цены на луковицы росли равномерно и в общей сложности увеличились за этот период в 2-3 раза.

В первых числах ноября 1636 года цены резко упали в семь раз. Возможно, рынок отреагировал обвалом на возобновление боевых действий и крестьянских восстаний в западногерманских княжествах, из-за чего голландцы теряли доходный рынок сбыта. Немецкие аристократы срочно распродавали свои ещё не укоренившиеся луковицы, предложение редких тюльпанов в Голландии неожиданно выросло.
Если новый, низкий уровень цен на реальные луковицы мог фиксировать фундаментальные изменения рынка, то последовавший за тем бурный рост цен на необеспеченные тюльпановые контракты рациональными причинами объяснить невозможно. Специалисты много спорили и продолжают спорить о причинах этой аномалии. Все отмечают, что голландцам всех классов была свойственна страсть к сбережению и накоплению богатства: даже бедные ремесленники ежегодно откладывали несколько десятков гульденов. Богатые вкладчики Амстердамского банка, с судьбой которого мы ознакомились в главе __, за пять лет, 1633-1638, увеличили объём депозитов в золоте и серебре на 60 %. Однако бережливость голландцев парадоксальным образом сочеталась с всеобщей страстью к азартным играм, и с готовностью рисковать вообще. Тысячи голландцев ежегодно отправлялись за море, богатейшие купцы финансировали колониальные походы и рискованные проекты осушения польдеров. Страна переживала двадцатилетие беспрецедентного экономического подъёма, но при этом жизнь каждого из голландцев, как и в средние века, была под угрозой. В 1623-1625 годах Нидерланды пережили эпидемию чумы; в 1635 году чума вернулась вместе с германскими войсками. В этот год в одном только Лейдене умерли 14 502 человека – треть населения. Совпадение эпидемии и тюльпаномании во времени не случайно: война и чума, ощущение близкой смерти приучили голландцев к риску и сняли последние моральные запреты, удерживавшие их от безрассудных спекуляций. Начинающие спекулянты, перепродававшие друг другу контракты, рассчитывали получить прибыль от роста цен; цветоводы и богатые любители, владевшие реальными луковицами и знавшие их реальную цену, рассчитывали заработать если не на продаже луковиц, то на отступных с незадачливых покупателей.
В середине ноября цены вновь взлетели. К 25 ноября они превысили октябрьский максимум, в декабре выросли вдвое. К Рождеству уровень цен почти в 18 раз превысил ноябрьский минимум и продолжал расти в течение всего января 1637 года. Бывало, что одна и та же луковица за «торговую сессию» перепродавалась десять раз, и каждая сделка приносила продавцу немалую бумажную прибыль. В разных городах появлялись всё новые «коллегии», количество участников торгов выросло, по некоторым оценкам, до пяти тысяч человек. Редкие сорта вздорожали настолько, что оказались недосягаемы для большинства тюльпаноманов, но они тянули за собой цены и на обычные, дешевые луковицы. Так, фунт недорогого, распространённого сорта Switser, стоивший осенью 60 гульденов, а в декабре подорожал до 125 гульденов, а к началу февраля – до 1500 гульденов[2]. На рынке сложилась странная и нетерпимая ситуация: сделки с реальными, растущими в земле, луковицами, проводились по установившимся в начале ноября низким ценам, а в коллегиях спекулянты перепродавали друг другу необеспеченные контракты в двадцать раз дороже.
В обществе, напуганном эпидемией чумы, воцарилась уверенность в том, что пузырь вот-вот лопнет; количество оптимистичных покупателей пошло на убыль. Первыми забили тревогу харлемские тюльпаноманы: во вторник 3 февраля в харлемской коллегии провалился очередной аукцион: лишь один из участников торгов согласился на покупку, по ценам на 15-35 % ниже цен предыдущих торгов. Спекулянты растерялись, и на следующий день, 4 февраля, торговля в Харлеме прекратилась полностью. Однако для того, чтобы новости распространились, требовалось время, и в других городах аукционы продолжались.
Венцом тюльпаномании стал аукцион, проведённый 5 февраля в Алкмаре, всего в двадцати милях от Харлема. На торги была выставлена коллекция луковиц, собранная умершим весной 1636 года Воутером Винкелем – местным трактирщиком, цветоводом-любителем и чрезвычайно успешным спекулянтом. В июле 1636 года семеро детей покойного, помещённые в сиротский приют, сумели тайно выкопать драгоценные луковицы. В декабре эти луковицы, тщательно взвешенные и описанные под присмотром опекунского совета, были высажены в землю и дожидались в ней новых хозяев. Широко разрекламированные торги привлекли десятки самых опытных и богатых ценителей. На аукционе цены достигали 4200 гульденов за луковицу, а всего сироты выручили более 90 тысяч гульденов, что в 2010-е годы эквивалентно примерно 6 миллионам фунтов стерлингов. Через два дня после алкмарского аукциона рынки всех городов Голландии обвалились окончательно и бесповоротно; своих денег сироты так и не увидели.

К концу февраля цены на контракты упали примерно в 20 раз, что поставило покупателей тюльпановых контрактов на грань разорения. Платить продавцам они не хотели, а часто и не могли. Между тем неисполнение обязательства граничило с преступлением, банкротство навсегда делало голландца изгоем. Поначалу покупатели и продавцы пытались, в частном порядке, прийти к соглашению и расторгнуть кабальные контракты с уплатой отступных, но лишь немногие сумели разойтись мирно.

Самой деятельной, хорошо организованной партией выступили профессиональные цветоводы: уже 7 февраля представители провинций Голландия и Утрехт выступили с инициативой о проведении съезда, который и состоялся две недели спустя.  Съезд постановил добиваться отступных в 10 % для сделок, заключённых после 30 ноября 1636 года. Более ранние сделки, настаивали цветоводы, должны были остаться в силе. Большинство цветоводов подписали свои контракты на продажу луковиц ещё в октябре-ноябре; судьба многочисленных посредников, перепродававших друг другу эти луковицы в ноябре – феврале, их не интересовала.
Городские магистраты, в нормальных условиях следовавшие рекомендациям цехов, с решением не торопились. Чиновники, часто сами участвовавшие в спекуляциях, надеялись урегулировать конфликт к собственной выгоде, да и сам конфликт оказался беспрецедентно сложным и масштабным. В Харлеме, где страсти бушевали особенно остро, городской совет в марте вынес решение в пользу покупателей контрактов, в апреле в пользу продавцов, а затем отменил все постановления и запросил помощи у Генеральных Штатов – голландского парламента. Неопределённость усугубила панику в среде тюльпаноманов, и сыграла на руку их многочисленным противникам. По всей стране печатались и распространялись памфлеты, прокламации и карикатуры, поносившие «безумных» спекулянтов. До охоты на ведьм и погромов дело, правда, не дошло: парламентарии, действовавшие по рекомендациям верховных судей, вынесли решение уже 27 апреля 1637 года. Действие всех тюльпановых контрактов, независимо от даты подписания, было временно приостановлено; верховная власть умыла руки, поручив окончательное решение городским магистратам. Регенты Амстердама решили, что контракты остаются в силе, а цветоводы и тюльпаноманы сохраняют право на судебное разбирательство; Харлем, Алкмар и все остальные города Нидерландов объявили тюльпановые контракты недействительными.
Простое решение, заставившее кредиторов и должников разбираться друг с другом в частном порядке, усугубило кризис доверия и навсегда разрушило доверительную атмосферу голландских общин. Конфликты тлели ещё несколько лет: кредиторы преследовали должников, а должники отказывались платить и более не считали такой отказ чем-то чрезвычайным. Нетерпимость «нулевого варианта» первыми осознали в Харлеме: в январе 1638 года здесь заработал первый в Нидерландах третейский суд по цветочным спорам; вскоре аналогичные посреднические институты возникли и в других городах. Их главной задачей было не установление истины, но примирение горожан через принуждение их к переговорам. В мае 1638 году в Харлеме выработали типовой рецепт урегулирования спора: если продавец настаивал на возвращении долга, должник-покупатель освобождался от любых обязательств после уплаты продавцу 3,5 % от цены контракта. Эти условия были не выгодны ни цветоводам, ни должникам-тюльпаноманам; спорщикам было проще разойтись миром, чем добиваться формального вердикта третейского суда. Действуя по этой схеме, харлемские посредники урегулировали все конфликты в своём городе к январю 1639 года; в Гааге и Амстердаме кредиторы преследовали должников-тюльпаноманов ещё и в 1640-е годы.
В отличие от рынка контрактов, рынок «наличных» тюльпанов возобновил свою работу летом 1637 года, при этом уровень цен на нём практически соответствовал докризисному уровню. В течение последующих десятилетий на нём наблюдалось плавное снижение цен и объёмов торгов, что отражало постепенное превращение тюльпана из модной и престижной новинки в заурядный товар. Вслед за снижением цен и прибылей плавно сократилось и число тюльпановых хозяйств. К середине XVII века весь тюльпановый промысел Голландии был сосредоточен внутри городской черты Харлема; около дюжины выживших хозяйств делили национальный рынок и контролировали экспорт тюльпанов.
Память об ажиотаже 1636-1637 годов стала лучшей рекламой харлемских цветоводов и помогла им удержать лидерство в выращивании и селекции тюльпанов – вплоть до наших дней! В XXI веке Нидерланды ежегодно производят более четырёх миллиардов луковиц тюльпанов и контролируют 92 % мировой торговли ими.
«Герои» тюльпаномании, редкие пестролепестные сорта, вымерли; до наших дней дожил лишь один из них («Zommerschoon»). Пестролепестность культивируемых в XXI веке сортов обусловлена уже не вирусом, а искусно проведенной селекционной работой.
Тюльпаномания оставила глубокий след в культуре и экономической науке. Вот уже более четырёх веков ни одно большое или малое экономическое потрясение не обходится без упоминания тюльпаномании, которая прочно закрепилась в языке академической экономики как метафора финансового пузыря.




[1] См. Mackay, Charles (1841). Memoirs of Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds. (1 ed.). London: Richard Bentley. 1841 Русский перевод: Маккей, Ч. Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы / перевод c англ. Д. Г. Кириченко. — Альпина, 1998. — ISBN 5896840039.
[2] Bilingsoy, C. A History of Financial Crises: Dreams and Follies of Expectations. — Routledge, 2014
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments